Возле передвижной палатки с выпечкой стоял унылый бомж. Весь в благородных язвах, на голове – фетровая женская шляпа, в руках – апрельский номер журнала «Галя» с неудачной морщинистой блондинкой на обложке. Помнится, за эту блондинку огреб по полной верстальщик Дениска. Морщины надо было убрать посредством хитрой компьютерной программы, а Дениска схалтурил – оставил блондинке ее биологический возраст.
– Купите газетку, купите газетку… – канючил бомж у всех, кто подходит к палатке.
– Это не газетка, – сказала я сухо, отсчитывая мелочь для роскошной слойки, что смотрела на меня игриво сквозь немытое стекло, – это журнал. Причем старый.
– Зато очень интересный, – оживился бомж, – я его весь прочитал. Рекомендую. – И подмигнул мне хитро.

Рядом, в газетном киоске, разложили веером свежую прессу с зазывными фразами на обложках: «Победи целлюлит одним ударом по бедру», «Как поймать начальника в любовные сети», «В городе N в оливье добавляют мясо бродячих собак!», «Секс с инопланетянином? Это возможно!» А вот очень актуально – «Измену искупит только смерть».
Сверху над прессой – фейерверк разноцветных шариков. Традиционные круглые, длинные и тонкие, как французские багеты, и веселенькие – в форме беременного зайца. Глядя на зайцеобразные шары, я вспомнила о сегодняшнем дне рождения юного Леши. Надо бы как-то поздравить, даже если не пойду на посиделки.

Леша вдруг представился в позе несчастного ослика Иа из мультфильма про Винни-Пуха. Мутное озеро посреди редакции мужского журнала, с одной стороны шумит камыш, с другой – трещат полногубые девки-секретарши. А юный Леша сидит, понуро опустив голову, на берегу. Душераздирающая картина.
Редакционная маршрутка, угрожая скрыться, поддала газку, и я, не раздумывая, купила беременного зеленого зайца. Мелочь, а мальчику будет приятно.

Марина страшно возбуждена. Сегодня в первый раз ходила на занятия по вождению, вернулась в экстазе. Говорит, что произвела неизгладимое впечатление на некоего водителя Фольксвагена, который чуть не вывалился из окна, когда увидел, как она поворачивает.
Ждите, люди! Наступило лето, и на дороги выйдет когорта новых, свеженьких водителей легкового автотранспорта. Не побоюсь этого слова – автолюбителей. Практически автофилов.
Надька сидела в чате знакомств, это понятно по ее физиономии.

У меня на столе распечатка многострадального текста об измене. Через все бумажное полотно – жгучая надпись алым фломастером: «Переписать или новый!» Это Сусанна Ивановна вчера резвилась.
– Маша, у вас нет изжоги после завтрака? – подошла ко мне Марина.
– А?
– А у вас вообще изжога бывает?
– Ну, честно говоря… наверное, нет. Я точно сказать не могу.
– Молоденькая… Вам сколько лет? Тридцать два? Тридцать три? У меня это было самое прекрасное время…

Значит, вот оно какое, самое прекрасное. Гм… Что ж за фигня в таком случае начнется потом, уже совсем скоро?
– Сочувствую, – добавила Марина, кивнув на распечатку. – Идея с романтическим ужином при свечах оказалась не самой лучшей.
– И что теперь делать? Может, переписать, что он не изменял?
– Не знаю… Но если никто не изменял, тогда теряется смысл всего материала. Подумайте, Маша, подумайте.

Юная, пышущая здоровьем и красотой слойка с лимоном улыбалась искристо из картонного конверта, как будто смеялась над моими производственными проблемами. Я положила ей на голову толстую папку с рекламными буклетами. Слойка тихо застонала и сплющилась.
Из пакета с зонтиком и книжкой «на дорогу» выглянул зеленый ушастый заяц.
– Надюха, ты умеешь надувать шарики? – спросила я.
– Какие шарики? Презервативы, что ль?
– Вот дурында! Тебе что ни шарик – то презерватив. Обыкновенные поздравительные шарики.
– Хахалю купила? – хихикнула Надька.
– Ты по делу отвечай: умеешь или нет?
– Не, я только презервативы надевать… тьфу, надувать умею.

В дверном проеме замаячила ленивая фигура сисадмина. Может, его попросить? Все равно без толку шаландается, пусть хоть какая-то будет от него польза. Но он сделал вид, что занят починкой принтера. В соседней комнате сидели кроссвордисты. Хорошие люди, но я их не настолько хорошо знаю, чтобы подойти с вопросом: «А не надуете ли резинку, мальчики?» Ладно, потом…
Опять пришло письмо от Катьки. К ней приехала мама, чтобы помогать с малышом, и теперь они каждый день жутко ругались. Мама пеленает Ваньку куколкой, все время носит его и требует, чтобы Катерина стирала пеленки руками. Но самое ужасное в том, что мама привезла книгу Бенджамина Спока про уход за ребенком, и теперь при каждом удобном случае зачитывает выдержки вслух. Она воспитывала Катьку одна и утверждает, что господин Спок заменил в семье отца.
«Представляешь, какой кошмар! Оказывается, я дочь Спока», – писала Катерина. Еще Катька сообщала, что Алин роман набирает обороты. Принц сделал ей официальное предложение. И она его приняла. Действительно, чего теряться? А то, что он не разведен, – досадное недоразумение и пустая формальность. Может, написать Катьке честно, что этот таинственный принц – мой муж? Пусть передаст этой костистой корове, что я в курсе и не собираюсь потворствовать их неземному счастью. «Измену искупит только смерть».

Мобильник Антона опять не отвечал. Я позвонила на городской номер, морально подготовившись говорить с секретаршей ласково.
Однако трубку взял сам Антон, и я тут же перестроилась:
– Если ты думаешь, что я ничего не знаю о твоих шашнях, то глубоко ошибаешься!
После секундного замешательства раздался спокойный голос мужа:
– Машенька, поговорим дома…
– Почему ты не отвечаешь по мобильнику?
– Маша, я же говорил. Я его потерял…
Черт, в самом деле.
– Ты его не потерял, его выбросила в кусты твоя проститутка.
Еще секунда молчания.
– Маша, я случайно включил спикер… Не надо так кричать.
На заднем плане послышались смешки. Я положила трубку. В конце концов, сам виноват. Нечего без надобности включать громкую связь.

К четырем часам дня Надька не заварила чаю, чего раньше себе никогда не позволяла.
– Все равно сейчас пойдем на день рождения, там попьем, – объяснила она.
– Может, я и не пойду, – заметила я, уныло разглядывая остатки вчерашнего чая в пузатеньком чайничке.
– Почему? – удивилась Надька. – Неудобно, нас же приглашали. Да и мальчика надо поздравить, он так хорошо к тебе относится…
– Блин, у меня заяц не надутый! – всполошилась я.
– Ой, ну что ты такая беспомощная! – рассердилась Надька. – Ладно, давай я попробую.
Только я увидела, как она разминает хлипкого резинового зайца, сразу заподозрила неладное. Сердце екнуло. Когда она начала дуть в его нежное тельце, сердце забилось быстрее. Сначала округлился сытый животик, потом выдавилась с натугой зеленая голова. Рисованые усики и зубки преобразились в хищный оскал, глазки вытянулись удивленно и… Бах! Уши, как два старых презерватива, не выдержав напора юной страсти, хлопнули и отвалились.
Я ойкнула, Надька с неподдельным ужасом посмотрела на меня.
– Машенька… Я не хотела…
Образ несчастного Леши окончательно слился с образом ослика Иа. Я молча взяла горшочек с маленьким засохшим кактусом, давно превратившимся в мумию, и вывалила сыпучую землю вместе с почившим растением в корзину для бумаг. Потрясла горшком, постучала его по бочкам, освобождая внутренность от земляных крошек, и положила на дно лопнувший шарик. Надька взяла праздничную открытку с многообещающей надписью «От тебя все без ума» и рядком яйцеголовых даунов.

Редакции мужских и женских журналов не похожи друг на друга. В первых, как правило, висят портреты Натали Портман и работники открыто пьют коньяк. В женских редакциях коньяк пьется тайно, под столом, дабы не нарушать собственный тематический настрой и не написать спьяну что-то вроде «Перестань строить глазки шефу, он на тебе никогда не женится, дура». В редакциях женских журналов на стенах висят календари с пейзажами или красивыми интерьерами.", а в тех, что позиционируются как пресса для добропорядочных домохозяек, как правило, много фикусов в кадках, и трудятся там разведенные тетки, у которых дома бардак из-за того, что они много работают.

«Алекс» – типично мужское издание, с Натали Портман и коньяком в сейфе. Серая железная дверца сейфа приоткрыта и в ней призывно торчит ключ. Приглашает.
Завидев нас, Леша засуетился, забегал, прикатил еще мягких стульев на колесиках и услужливо предложил:
– Садитесь, Маша…
Надька плюхнулась первой. Мне осталось место рядом с именинником. За соседним столом щебетали секретарша и стилист, молодые, глупенькие и милые, – резали колбасу и сыр тонкими лепестками. Главный редактор «Алекса» – громкоголосый Вениамин Ильич, большой демократ и тайный поэт, принес огромное блюдо с мокрыми листьями салата и крупной красной редиской.
– У нас гости? Леша, я всегда знал, что ты пользуешься успехом у красивых женщин! – протрубил он.
Надька приосанилась. Секретарша и стилист замолчали и недобро покосились в нашу сторону.
– Давайте же поздравим Лешу с его совершеннолетием! – поднял пузатенькую рюмку Вениамин Ильич.
– Господи… – вырвалось у меня, – ему что, восемнадцать?
– Ну что вы! – засмеялся главный редактор. – Уже двадцать один. Можно смело в винный магазин заходить.
Я злобно посмотрела на Лешу. Он захлопал ресничками, наивно улыбнулся и пожал плечами.
Народ сгрудился возле стола. Сидячих мест не хватало, востроносенькая секретарша уселась на колени к молчаливому фотохудожнику. Редактор новостей и редактор по спорту и юмору прилепились на одну табуретку.
– За Лешеньку! – с пафосом воскликнула секретарша и сломала длинный розовый ноготь.
– Помню, когда он только пришел к нам в коллектив, – продолжал Вениамин Ильич, шумно закусывая рваным листом салата, – я сразу понял, что у этого парня большое будущее. Я ему так и сказал: «У тебя впереди – слава, богатство и женщины». И он не растерялся.

Вениамин Ильич хищно взглянул на Надьку. Секретарша нервно заерзала на коленях у фотографа. Леша лучисто улыбнулся и шкодливо положил мне руку на плечо. Я еле удержалась, чтоб не передернуть плечами.
– От редакции журнала «Галя», – встала во весь рост подле Вениамина Ильича высокая статная Надька, – мы с Машей хотим пожелать Леше большой человеческой любви.
– И здоровья, – добавила я. – Поверьте, Леша, мне как старшему… – я сделала особое ударение на слове «старшему», – как старшему товарищу, здоровье в любви – не последнее дело.
Надька протянула имениннику открытку, а я поставила перед ним горшок из-под кактуса. Алексей удивленно посмотрел на подарок, потом понюхал горшок, и наконец двумя пальцами извлек из него останки надувного зайца.
– Я хотела подарить вам шарик, Леша, – созналась я, – но он лопнул. А больше у меня ничего нет. Пусть же это будет самая большая потеря в вашей долгой и счастливой жизни.
Все зааплодировали, Леша поцеловал меня в шею.
– Леха, я хочу сказать тост! – поднялся редактор спорта и юмора, молодой парень с пушистым девчачьим хвостом на затылке. – Я тебя знаю давно. Ты еще под стол пешком ходил, а я уже из рогатки стрелял. И чему всегда завидовал, так это твоей способности делать правильный выбор.
Я задумалась, что он имеет в виду. Не мою ли скромную персону случайно? Однако редактор юмора и спорта не стал уточнять, поднял рюмку и провозгласил:
– За Лешу – ура! Ура!

Все покричали «Ура!» и выпили коньяку. Алкоголь обволок душу благостным теплом. Шершавая колбаса в кожуре из разноцветного болгарского перца обнималась в тарелке с дырчатым желтым маасдамом, крепкая редиска приветливо шевелила необрезанными хвостами. Игриво поблескивало масло на шпротных бочках. Веселая маленькая оливка запрыгала по тарелке и убежала под стол. Леша наклонился, чтобы ее поднять, и как бы невзначай положил мне голову на колени. Пошарил рукой по ковролину, нащупал вместо оливки мои босоножки и погладил мне пятку. Стало щекотно и смешно, я захихикала.
Редактор новостей увлеченно спорил с соседом по табуретке о том, что значит «быть в струе». Вениамин Ильич шепотом читал Надьке свои стихи, секретарша, капая шпротным бутербродом на штаны сумрачному фотографу, мрачно грызла сломанный ноготь.

– Маша, хотите, я вам покажу редакцию? – тихо спросил Леша. – У нас есть кое-что интересное…
– Да что вы? – почему-то игриво отозвалась я.
Коньяк-предатель уже внедрился в кровь и ударил в не обедавший мозг. Леша взял меня за руку и вывел из комнаты. Кажется, никто не обратил внимания на этот факт, потому что голоса за столом не стихли. Вениамин Ильич распалился не на шутку, и теперь на полупустом этаже громко звучала его эротическая лирика:
«Я взял ее за грудь:
ну сделай что-нибудь!
Она не отвечала,
Лишь на диван упала!»
Надька смеялась, редактор спорта и юмора почтительно аплодировал.

– Здесь у нас работают верстальщики, – дрожащим шепотом сказал Леша, быстро волоча меня по коридору, – а здесь – кабинет главного редактора.
А это… – Леша толкнул белую дверь, и мы оказались в полутемной комнате, – место Федора, нашего фотографа…
На столе в диком беспорядке валялись бумаги и фотографии, пепельница изнемогала от окурков, большой пустой шкаф распахнул двери, как голодный кашалот пасть. Леша задышал, заморгал в полутьме глазами и нежно, еле касаясь кожи, провел по моей щеке.
– Лешенька… – начала я, пытаясь побороть неловкость, – Лешенька, вы еще такой молодой…
– Маша, – тихо сказал юноша, наклоняясь ко мне, – помолчите чуть-чуть…
У него были теплые мягкие руки, как у женщины, а двигались они плавно и боязливо… Я разомлела и присела на край стола, придавив распечатки материала с залихватским заголовком «Лучший отдых для настоящего мачо – дача!». Ойкнула и отвалилась верхняя пуговица моей блузки, сверкнув на прощанье перламутровым глазом. От мальчика пахло недурным одеколоном…

За дверью послышалась возня, и злобно задергалась алюминиевая ручка. Я вскочила, коньяк заметался в мозгу, побежал по организму и ухнул куда-то в район солнечного сплетения. Шкаф! В его холодном темном чреве я вмиг протрезвела и притихла, отчаянно вцепившись в дверцу изнутри.
– Засранец! – послышался громкий голос секретарши.
– Ир, ты чего? – удивленно и невинно, как всякий мужчина в таких ситуациях, отозвался Леша.
– Геронтофил! – выстрелила секретарша и, кажется, треснула его чем-то тяжелым по голове.
– Ир, ну ты чего? – Похоже, ничего более вразумительного юноша ответить не мог. Опыта нет.
– Я твоей маме расскажу, – последовала угроза.
– Тогда я расскажу твоей, что ты куришь! – выпалил Леша.
– Где она?
– Кто?
– Эта!
– Ушла давно!
– А ты чего тут сидишь?
Они еще какое-то время перегавкивались, а потом все стихло. Видимо, Ира увела своего незадачливого изменника обратно к праздничному столу.
Я тихонько выбралась из шкафа. Попыталась найти пуговицу, но, увы, безуспешно. Тогда я просочилась в коридор и под разносившиеся по этажу из редакторской поэтические страдания Вениамина Ильича на цыпочках прокралась прочь.

Дома меня опять ждала чудная картина: Антон и Гришка, обнявшись, смотрели телевизор. Оба сегодня подстриглись, оба в трусах, выражение лиц совершенно одинаковое: застывший взгляд на экран, где бегал коротконогий чешский крот и поливал из игрушечной лейки пухлые тюльпаны.
– Кротик обманул трактор… – довел до моего сведения Антон.
– Да-а-а…. – не отрываясь от экрана, подтвердил Гришка.
– Ну как здоровье ребенка? – спросила я, припоминая, что вообще-то я – мать.
– Нормально, – ответил муж, вставая с дивана и потягиваясь, – практически не кашлял, нос чистый.
Игнорируя Антона, я обратилась к сыну:
– Гришенька, ты кушал?
– Да.
– А что ты кушал?
– Какао и рыбку.
– Какую рыбку? Вроде не жарила я рыбку… А папа что кушал?
– Пиво и рыбку.
«Рыбка», судя по ошметкам на столе, – копченый лещ. Незаменимая пища для детей дошкольного возраста.
– Антон, я прошу тебя серьезней относиться к ребенку, – строго сказала я, – ты мог бы сварить ему кашу. У тебя высшее образование, ты бы справился.
– Маша, у тебя пуговица оторвалась, – перебил Антон, – и лифчик видно.