Дед Лев (точнее ЛэвкО, как у нас на Украине говорят) – мамин отец, носил клетчатый сине-зеленый шарфик, сколько я его, деда, помню. Он носил его под плащ и под пальто, осенью и зимой. Когда приходил с улицы, снимал, аккуратно складывал и клал на верх деревянной вешалки в прихожей. Дед был аккуратным человеком, особенно с документами, бумагами и вещами, так что шарфику, можно сказать, повезло – дослужил до пенсии в хорошей форме и без заплаток.

Дед был худой, высокий, с длинной морщинистой шеей, и короткий шарфик смотрелся на нем немного странно. Тем не менее, в моем сознании этот клетчатый сине-зеленый аксессуар – неотъемлемая часть имиджа деда, того деда, которого, я хорошо помню, как выглядел, но практически не знаю, что был за человек.

Как шарфик перекочевал ко мне, я не помню. Наверное, я все-таки взяла его как память, а не как носильную вещь. Дед умер за год до того, как я поступила в универ и уехала в Москву. Сначала я приезжала домой раза по два-три в год, потом стала реже – работала. Наверное, в один их этих приездов я клетчатый шарфик и забрала.

Удивительно, как он не потерялся в моих бесчисленных московских переездах, как не завалился за диван в одной из съемных квартир, не исчез, как просто исчез, помнится, мешок с обувью, из которого особенно горевала я по демисезонным сапогам с фигурными дырочками по высокому голенищу и умопомрачительным каблуком-шпилькой. Сейчас бы такие за деньги не обула, а тогда…

Странно, но я его даже немного носила, этот шарфик.  Он оказался колючим, не шел ни к куртке, ни к длинному синему пальто, которое я купила у своей соседки по комнате по случаю одной из первых получек. Хотя, может быть к этому пальто и шел, хоть немного, по крайней мере, по цвету. Пальто было синее, с поясом, а шарфик в синюю и зеленую клетку – можно сказать, в тон. 

Как-то я повязала шарфик своему сыну, Андрюхе было лет пять. Малыш запротестовал, сказал, что колется, и снял, но когда я рассказала историю шарфика, откуда он взялся и сколько лет живет, Андрюха немедленно повязал вещь обратно на шею. Ребенок у меня столь же сентиментален, как и я, и даже в мелком детстве таким был. Повязал и носил какое-то время под теплый комбез, и даже говорил, что шарфик совсем не колется.

Андрюха – он худой и высокий, в деда Сашу, моего отца, в их род. Хотя…. Мой отец, и мой дед по отцовской линии были худыми, но невысокими, а вот дед Левко, который мой дед по материнской и владелец клетчатого шарфика, он-то как раз был худым и высоким. Та что, кто знает, может не просто так шарфик не кололся, может признал маленького худенького мальчика за своего. Признал и обогрел, обернул тонкую шейку сине-зелеными клетками, колючие ворсинки распушил и вернул все тепло, которое сохранилось еще от прадеда меж плотными петлями грубой машинной вязки.

Лежит теперь шарфик  у меня в комоде. Старенький, но крепкий, лежит – словно дремлет. И снятся ему сны, дрема сменяется грезами, а сквозь грезы пробиваются звуки дня сегодняшнего. То послышится английская речь из телевизора, когда Нуну смотрит мультик, а в это время грезится шарфику тонкий гвоздь в подсобке. На таком он висел, пока строили бабушка с дедом дом. То я заговорю у комода, о своем, о планах на следующий день, куда детей везти и зачем, а по сине-зеленым клеткам в это время идут воспоминания о деревянной вешалке в прихожей, где лежал он, сложенный аккуратно и ровно, терпеливо ожидая, когда дед соберется в магазин за крупой и за пирожным для внучки. А то и вовсе, пригрезится дедова последняя работа – однотумбовый стол, за которым дед сидел, когда дежурил, и обязательная книжка и чашка с чаем, дедовы очки. А потом вдруг Москва, дикий бардак в моей общажной комнате, листы с курсовой, которой все сроки просрочены, а потом сумка с носильными вещами, и еще одна, и книги в коробке… Вещи, особенно старые, имеют свою судьбу, свою историю. У этого шарфика она – долгая и верная. Может быть, он даже знает, куда подевались четверть века назад мои модные сапоги.

Жаль, не умеют старые вещи говорить…