Много-много лет назад, примерно сорок я ходила в розовом байковом халате с мышками, лепила пасочки из песочка и плохо кушала. Пока родители были на работе, я все это делала под присмотром Надежды Андреевны, моей няни. Надежда Андреевна была очень старой и худой. В памяти осталось ее отражение в зеркале. Странная деталь – ее не помню, только ее отражение… Кроме Надежды Андреевны, из того, далекого совсем-совсем детства, я помню мальчика Алешу. Вернее, я совершенно не помню, как выглядел мальчик Алеша, но я помню, что он был, и как мы играли, и какой-то старый трехколесный велосипед, тяжелый, что не поднять. Видимо, мальчик Алеша мне нравился, потому что еще лет пять-семь имя «главного героя» в моих придумках-историях было обязательно Алексей.

Помню, мы с этим Алешей сидим у круглой такой неглубокой песочной ямы, и я говорю ему, что мы переезжаем в другой город. И он начинает грустить. И я начинаю грустить. И все становится таким грустным-грустным, и эта грусть словно тяжелеет, материализуется и повисает над песочной ямой, и начинает идти мелкий дождик и мне хочется плакать. Я и помню-то, собственно, не столько слова и лица, сколько ощущение грусти, дождик и желтый свежий песок.

***

В 2008 году мы жили в маленьком городке Рестоне под Вашингтоном и снимали апартменты – квартиру в жилом комплексе. Через полгода после нас в дом напротив въехала семья: он, она и ребенок. Девочка.

Он - невысокий, худощавый, чуть седоватый, лет под сорок. Она – худенькая, с внимательным взглядом, светлые волосы туго кудрявятся в хвосте на затылке. Девочка похожа на нее. Волосы тоже подвиваются, разве что шатенка. Спокойный ребенок, лет шесть. Типичная такая американская семья, подумала я. Правильные в меру – мама часто с ребенком гуляет, спать девочку укладывают рано, часов в восемь, судя по тому, когда в детской гаснет свет.

Вот, думаю, он, клерк, руководитель среднего звена. Или малого звена, потому как не так уж чтоб представительный. Она, судя по всему, не работает, или работает парт-тайм. Вероятно, вышла замуж рано (выглядит моложе его), родила, а профессии нормальной получить не успела. Ну, здесь, с этим, бывает, что и в сорок лет решают, с профессией-то. Вот и она, наверное, ходит в колледж, берет классы. А потом выйдет на работу в какой-нибудь офис, например, в медицинский.

Однажды видела, как она в наушниках у компьютера пела. Она включила свет и не закрыла жалюзи, и было видно, что она поет, пританцовывая. Дома, кроме нее, никого. Забавно было украдкой наблюдать, как человек ведет себя, когда думает, что его никто не видит. Она пела, жестикулировала, улыбалась и выглядела очень милой, очень такой... искренней, открытой, бесшабашной и трогательной.

А потом мы как-то пошли в Андрюхой в бассейн, и встретили там эту соседку с девочкой. И выяснилось, что девочка в Андрюхином классе, то есть она постарше, ей не шесть лет, просто она мелкая. Зовут Лора. Я поздоровалась с мамой, сказала пару слов, что-то вроде, «меня зовут Лена, я мама Андрюши. Рада вас видеть, как дела?». Женщина заулыбалась, стала жестикулировать, пытаться что-то сказать, ясно, что – поприветствовать. И я поняла, что она ... немая.

Потом подошел ее муж, она знаками что-то ему сказала. И муж ее обратился ко мне... на довольно приличном русском. Мы пообщались.

Я узнала, что в начале лихих девяностых он несколько лет жил в Москве, там женился на русской женщине. Лет десять назад они приехали в Штаты, жена его родила девочку и умерла, когда дочке не было еще и двух лет. Он преподавал на курсах для глухонемых, знает язык жестов. Женился второй раз на одной из своих учениц, вот, собственно, это его вторая жена и есть - Мона. Родом она из Норвегии, и английский для нее - не родной, отчего ей понимать людей еще сложнее. Она не может читать по губам.

Такая вот история оказалась… На следующий день девочка прибегала к нам, звала Андрюху гулять. Она вообще к нему, как мне кажется, с интересом. Прибежала, постучала. С новой стрижкой каре - отрезали кудряшки.

Смотрит, улыбается:

- Привьет. Is it right in Russian?

- Да, - улыбнулась и я.

Глазки у нее серые, черты лица мягкие. Наверное, как у мамы были.

И как-то что-то где-то сжалось у меня... в районе то ли сердечной мышцы, то ли душевной.

А вы говорите, придумывать истории.... Таких историй как в небесной канцелярии пишут, нам, смертным, не придумать никогда, ибо слабы мы  в гордыне своей, совсем слабы.

Через год Лора уехала с родителями в Колорадо.

И все же, было в их истории что-то такое... книжное. Уж больно все они - цельные персонажи, законченные. И практически глухая Мона, которая, пританцовывая, «поет», когда дома никого нет, и ее муж-американец, который помнит талоны на водку в Москве, и наполовину русская Лора, которая явно «дышала» по–детски на моего Андрюху. Прибежит, бывало, постучит аккуратненько в дверь, я открою, - а она стоит такая в розовеньких лосинах, в кофточке такой же, розовой, с мышками, и говорит тихо-тихо, по-английски:

- А можно Андрей пойдет гулять со мной на улице?

Я конечно отпускала.

Помню, в выходной Андрюха как-то ушел гулять, потом вскоре прибежал обратно:
- Мама, а где клей? Тот, что все клеит.
- В ящичке, где всегда. А что?
- У Лоры игрушка порвалась.
Схватил клей, на всякий случай изоленту, и усвистел. Потом видела его в окно – сидит на дорожке, разложил какого-то резинового дельфина, сдувшегося в блин. Сидит – клеит.
Мне показалось, что для него, для Андрюхи, дело было не в Лорочке, а в том, что он мог сделать это – залепить дыру в резиновом боку дельфина, и неважно, чей это дельфин.

Но все же.

В тот день, когда я увидела, что соседи наши, родители Лоры, грузят вещи, мне стало как-то грустно-грустно...

Они уехали в Колорадо. Скорее всего, Лора и Андрей никогда больше не увидятся. Интересно, ближе к своим сорока годам, будет ли она вспоминать белобрысого худенького мальчика с длинными ресницами, который когда-то давно-давно, в каком-то другом, маленьком городке, в какой-то другой, еще сосем детской, и может быть, именно от этого настоящей, жизни, чинил ей сдувшегося дельфина… А она стояла в розовой кофточке с мышками и смотрела на него тихо и грустно, потому что знала, что скоро уедет, хотя и не понимала,  что все – и этот город, и мальчик, и теплый воскресный день – превратятся в детские воспоминания…