Деревня наша, Потылиха, стоит при впадении речки Сетунь в Москва-реку. С одной стороны ее ограничивает Кутузовский проспект с другой Мосфильмовская улица, с третьей Воробьевы Горы. Идеальнее места для детства и взросления настоящего хулигана найти трудно. Вокруг авто- и овоще-базы, покрытые зеленью холмы и перелески, две реки, две железные дороги и даже маленькая эфирная фабрика. Короче неисчерпаемый резерв, чтобы удовлетворить самые причудливые мальчишеские шалости или сломать себе шею. Это был островок пацанской радости посреди огромного города. Нас звали потылихинские и уважали все соседние микрорайоны. Редко, кто из чужих отваживался просто так, без знакомства и поручительства, появится у нас.

Правда время от времени нападения на нас предпринимали то мосфильмовские, то кутузовские сборные команды. Как сейчас помню, когда я был еще совсем сопляком и подглядывал в окна за взрослыми на школьной дискотеке, вдруг по Потылихе пронесся волнообразный шорох: ""Мосфильм идет!"" Тут же как по волшебству произошла мобилизация всей разновозрастной шпаны микрорайона для дачи отпора.

В первых рядах в лощину, где протекала разделяющая враждующие станы река Сетунька (так мы ее называли), бросились матерые бойцы из разряда пьющих и курящих районных хулиганов старшеклассников, за ними для тыловой поддержки ребята из средних классов, ну дальше мы, сопляки, для массы. Когда я прибыл на место битвы у подвесного моста , основные события уже произошли и наши гнали мосфильмовских нахалов за речку. Однако, встретившись с вражеской засадой у Совминовских домов, начали спешно отступать, теряя по кустам и оврагам людей. В панике обратно на Потылиху побежал и я.

В тот раз дело закончилось ничьей, речка так и осталась разделительным рубиконом, которую больше не решилась пересечь ни та, ни друга сторона. Я отделался порванными штанами и большой шишкой на затылке, которую получил, когда отступая продирался через кусты, споткнулся о трубу и упал на спину. Но это были сущие пустяки с щенячим восторгом участия во взрослой битве.

Когда я подрос и сам стал старшеклассником, дворовые битвы стали более или менее редким явлением, но все же время от времени случались. Мне даже посчастливилось стать героем одной из них и войти в исторические анналы родной деревни.

В тот вечер мы сидели в школе и готовились к походу в Хибины: составляли раскладку, собирали рюкзаки и необходимую амуницию. Вдруг в класс вбежал запыхавшийся мальчишка с нашего двора и с порога закричал: ""Кутузовские наших бьют!""

Два раза клич кидать не потребовалась. Тут же все присутствующие ребята, а за ними и наши девчонки (они за нами хоть в огонь, хоть в воду) бросились к железной дороге, которая нас разделяет с Кутузовским проспектом.

Когда мы с Юркой Поляховым, моим приятелем с первого класса,  и другими бойцами, спешно примкнувшими к нам по дороге, прибежали на место действия, то обнаружили на железнодорожном полотне довольно внушительную толпу Кутузовских с колами и солдатскими ремнями, которые раздавали пинки и затрещины нашим немногочисленным и уже потрепанным пацанам-малолеткам. Нашли, гады, с кем справится!

Мы были примерно одного с ними возраста, и прибытие столь внушительного отряда для разборки произвело на них должное впечатление, чтобы они сразу захотели вступить в переговоры.

Повода для драки собственно не было, кроме самого желания подраться, и поэтому для затравки было решено выставить на поединок по одному бойцу, этаких Пересвета и Челубеем.

Не скажу, что я был самым смелым из нашей орды, но ни секунды не сомневаясь, я тут же вызвался на роль поединщика. С противоположной стороны вышел самый хамоватый из тех, кто бил наших, и видимо самый подготовленный, если кутузовские одобрительно завопили: "Пушкина давай, Пушкина!"

Мой противник и в самом деле был немного похож на Пушкина, особенно своей пышной курчавой шевелюрой.

Остальные бойцы образовали арену вокруг нас, а наши девочки и дворовая милюзга заняла зрительские места на ближайшей насыпи.

Пушкин вытащил из кармана финку и двинулся на меня. Я и бровью не повел, но в ответ вытащил из-за пазухи нунчаки (две буковые палочки, соединенные веревкой - я тогда увлекался грешным делом всякими боевыми искусствами) и пару раз махнул ими в привычном разминочном движение туда-сюда. Мой визави оценил проигрышность своего ножичка против моего умения и немедленно выдвинул требование:

- Предлагаю без оружия.

- Ну, без оружия, -  согласился я, - так без оружия.

Отдав нунчаки своему корешу, пухлому и пугливому Леньке Розенцвиту, я принял боевую стойку и начал приближаться к Пушкину.

Тогда растяжка у меня была дай боже! Ногами я легко доставал выше головы. И вообще мог драться без участия рук, которыми также владел неплохо. С Пушкиным я эту тактику и использовал. Слабоват он оказался в смысле каратеки. Пару раз я доставал его голову ногами, и она странно дергалась от ударов, как неживая груша, пока на третий раз я не залепил ему куда-то в область виска, и он рухнул на землю, как подкошенный. К нему тут же подбежали свои, чтобы констатировать, что боец потерял сознание и не может дальше продолжать поединок.

Наша шобла издала победны клич и ринулась на опешившего противника. После первых ударов Вадима Шатова, Гришки Твердова и Андрюхи Медведева, боевой дух кутузовских был окончательно сломлен. Их ряды дрогнули и побежали к себе на гору за железку Киевского направления. И никто даже не сопротивлялся, когда мой друг Юрка поодиночке их догонял, и каждому влеплял со всего маху мощным кулаком в репу - для ума. У него это получалось как-то буднично и споро, как на конвейере: Бац, Бац!

Тут примчались и взрослые: учителя с родителями - спасать детей (младшие уже донесли, что потылихинские бьются с кутузовскими), но они опоздали, разнимать уже никого не требовалось, все было кончено -  враг был разбит и позорно бежал с поля боя. Никто из наших почти не пострадал. Пушкин к тому времени очнулся и понуро плелся восвояси, прикладывая к синему виску прохладную финку.

Ленька почетно вернул мне нунчаки, в глаза его светилось какое-то благоговение и восторг. Этот взгляд я потом еще долго ловил в глазах младших пацанов, когда они встречали меня на улице.

Впрочем, легенды об этом бое живут на Потылихе до сих пор. И хотя прошло уже немало лет, честно говоря, мне это чертовски приятно.