Мама родила его в понедельник. Возможно, это объясняет его запинки.

- Па-па-па-па, а вот з-з-знаешь...

Я сжимаю крепче его прохладную руку, вместе с нею сжимается мое сердце. Тенистым ухоженным парком я веду сына-пятилетку в логопедический детский сад под названием Канатчикова дача. Да-да, та самая, о которой пел Высоцкий.

- Папа, побежали!

Он тянет меня вперед.

Я ухмыляюсь и бегу за радостно визжащем дикарем, краем глаза наблюдая, как из-за зарешеченных окон за нами наблюдают настороженные и ревнивые глаза по-настоящему нездоровых детей.

- Ну вот, давай всё превращать в сумасшедший дом...

Однако странная фраза на территории психиатрической лечебницы.

А мой здорово бегает, у него отличная координация движений, отмечаю радостно про себя. А как он собирает конструктор! А как быстро освоил компьютер. Он здесь совсем по недоразумению. Кто будет со мной спорить?

- Папа, хватит, я устал. У меня колет в животе.

Дыхалка пока слабовата, но это дело наживное. У меня тоже в детстве кололо в животе. Но уже в старших классах меня мало кто мог догнать. Он вообще во многом похож на меня. Если бы только не эти чертовы запинки.

- Па-па-па, а мне очень жалко, что люди умирают. А почему они умирают?

Хороший вопрос. Главное неожиданный, как все у него.

- Понимаешь, сынок, - пытаюсь объяснить. -  Так устроена жизнь. Человек рождается, потом живет, а в конце умирает.

- А-а-а я не хочу умирать.

- Я тоже.

По крайней мере, я не хочу это делать, пока не увижу своего сына взрослым. И самостоятельным. Когда не надо будет с деловой невозмутимостью мыть ему попу, когда он вдруг нечаянно, как он сам выражается  "обкакухается". Правда тогда нельзя будет и поцеловать её половинку после. И вряд ли он даст так просто приласкать себя и прикусить шею сзади.

В раздевалке логопедической группы переодеваемся.

 - Па-па-па, я не хочу сегодня колготки одевать. Я хочу в штанах.

- Вот ещё новости. И так все штаны уже изорвал на коленях! Вы вообще в группе по-человечески ходите или только на карачках?

- Ну, папа-а-а! - Он сжимает кулачок и показывает мне. - А-а-а если в глаз?

- Посучи ещё кулаками, - хмурюсь я. - Ишь, моду взял! Оденешь колготки и точка. Смотри, какие у тебя замечательные колготки. Сам бы носил, жалко, моего размера нет.

Последний тактильный контакт утром: ловлю худенькое тело и заправляю майку в шорты, а затем легкий шлепок по попе в направление группы. Он смеется, убегает и через мгновение забывает о мое существовании среди детей.

Говорят, взрослому мужчине запинки придают особый шарм. Не знаю, я надеюсь, что у него будут достоинства иного рода.

Я смотрю сквозь окна обзора на маленьких клопиков с речевыми проблемами. Мой смотрится в колготках трогательно, дальше некуда. Иногда мне хочется плакать от эмоций. Особенно, когда он вдруг приходит и начинает ко мне прижиматься, и вроде бы в шутку, как делаю я, чтобы не уронить мужского достоинства, начинает целовать меня в грудь, плечо или живот: «Папенька, разрешите плечико поцеловать?»

Он пока не брезгует и не стесняется меня. Он еще маленький, но уже стремительно превращается в мальчугана, чтобы потом превратится в колючего подростка, а затем стань нескладным юношей с ломающимся голосом, который будет стесняется своих родителей перед друзьями. Точно таким же, каким был когда-то я сам.

Но я не буду в претензии. Потому что знаю, что когда умру, он не будет меня стесняться и не побрезгует поправить мне руки в гробу, как когда-то поправил руки на груди отца и я.

За это я его тоже люблю и всё на свете прощу.

- Па-па-па-ка, сынок.