Несколько непривычно, когда в семнадцать лет тебя вдруг начинают называть по имени-отчеству. Нет, не то, чтобы мы их стеснялись, своих имён и отчеств. Например, меня очень красиво называли Светлана Станиславовна, а мою подругу Лену - Елена Валентиновна. Главное, что из этих имён ничего смешного не придумаешь. Bот у нас в школе была учительница Галина Матвеевна, так её за глаза все звали стесняюсь сказать как. Не догaдались? Ну, хорошо - Галиматья. Даже не хочу думать о том, что она об этом когда-нибудь узнала. А когда нечего было делать с именем, дети переходили к фамилиям или каким-то особенностям профессии, характера, внешности. Например, учительницу по фамилии Жукова называли почему-то Жучкой, а директора школы, который до нас работал в Африке - Африканычем. Так вот, ничего такого страшного нет, если тебя называют твоими же родными именем и отчеством. Но когда пожилые преподаватели заглядывают для подсказки в журнал, чтобы уважительно вызвать тебя для ответа по имени и отчеству, это мммммм... как-то неловко. "Привыкайте, девочки (и мальчики), - говорили нам, - вас так будут называть всю оставшуюся жизнь". И непонятно где здесь смеяться - на слове "всю" или "оставшуюся". Чтобы было ещё смешнее (это уже постаралась куратор курса Елена Борисовна, женщина в очках с толстыми линзами и замысловатым куполообразным произведением искусства из волос на голове) в нашу группу поместили 9 Лен и 3 Светы. Отчества при этом, к счастью, не повторялись. Всех остальных было по одной - одна Ольга, одна Валентина, одна Мария, одна Наталья, одна Софья, одна Людмила и т.п. Помучив нас именами с отчествами первых полтора месяца, преподаватели всё же устали и перешли по-старинке на имена, иногда с фамилиями, а затем и вовсе перестали вызывать к доске.

Не знаю с какого бодуна на третьем курсе нам влепили физику, да ещё и с лабораторными занятиями. Их вёл "приятнейший" тип, который, видимо, был обижен женщинами в юности, да настолько, что получить у него зачёт будучи особью женского пола, было практически нереально. Этот был из тех, кто делил нас на дур, дурочек и дурёх (не помню в каком порядке), считал, что все лабораторные работы мы списываем у трёх с половиной ребят на потоке, а зачёт ставил, если девчонке каким-то чудом удавалось получить на экране осциллографа прямую линию. При этом он что-то бормотал о том, что люди заблуждаются по поводу нежности женского пола, и только осциллограф это тонко чувствует и его не проведёшь ни миниюбками, ни другими женскими уловками. Фишка была в том, чтобы крутить колёсико настройки не одной рукой, а двумя указательными пальцами, так получалось точнее. Хотя и это не срабатывало, если женоненавистник сверлил твой затылок взглядом. На зачёте я подошла к прибору, не глядя на преподавателя, чтобы не тряслись руки, если что. И всё же заметила, что отсутствие в моей экипировке голых коленок успокоилo его, а очки, которые я одевала только в особо ответственных случаях, подействовали умиротворяюще. Он даже отвернулся, зевая, и этого времени мне хватило, чтобы взять под контроль процесс. "Ну что ж, Светлана Станиславовна, Вы меня сегодня удивили, - проговорил он, расписываясь в зачётке после того как увидел прямую на экране прибора. - И порадовали, да". Господи, счастье-то какое! Сердце колотилось, не веря удаче. Чтобы я ещё раз! Долой осциллографы из моей жизни! Даёшь педагогическую практику!

Так пришло, наконец, время педпрактики. И все, понимаешь, новоиспечённые Ирины Николаевны с Мариями Владимировнами, Еленами Сергеевнами и т.д. и т.п., справившиеся с осциллографами, отправились возделывать плодородные и уже частично вспаханные и даже порой засеянные поля педагогики.

Не знаю за какие заслуги, но мне с группой девушек с моего потока досталась литературная школа. Однако, нас успокоили, что математик в ней очень сильный, поэтому особо сложно не будет. Для начала мы просто сидели в классе на математике, но и здесь мне повезло особо. Класс готовился к выпускному спектаклю - это традиция школы, а математик была по совместительству классным руководителем. Ребята ставили "Моцарт и Сальери". "Коллеги, кто может порепетировать с Моцартом в учительской? Вы бы мне очень облегчили жизнь, - обратилась к нам учительница, - у нас контрольные на носу. За Моцарта я не волнуюсь, он - сильный ученик, нагонит, если надо". "Коллеги" сразу посмотрели на меня. Ну почему как математика так все хотят, а как Моцарт - я одна отдувайся за всех? Но классное руководство тоже входило в программу практики, поэтому я  согласилась.
Фортепиано стояло даже не в учительской, а в кабинете директора, который был в учительской за отдельной дверью, и директор, открыв нам помещение, сразу удалялся. Моцарт по сюжету должен был задумчиво трогать клавиши, потом приходила певица и они репетировали какую-то арию, он говорил ей, что она не так понимает, что поёт, а экзальтированная певица закатывала глазки и делала вид, что она сейчас шлёпнется в обморок от того, что её не понимает сам (или какой-то) Моцарт. Что-то вроде того. Ребята уже знали свои роли и вообще всю постановку, поэтому я там больше была за зрителя или как группа поддержки в одном экземпляре. Без меня они скорее всего бы просто болтали, а так - честно отрабатывали свою сцену и певица шла на урок математики, а Моцарт оставался задать мне несколько сугубо математических вопросов o том, как более эффектно сесть за инструмент, поднять руки и... В конце концов всё было отрепетировано, и мне оставалость всего ничего - отвести несколько уроков математики и получить свою оценку за педпрактику. "Всё будет хорошо, - подбадривали мeня подруги, которые уже отстрелялилсь со своими уроками пока я развлекала Моцарта, - это хоть и старшеклассники, но при своей классной сидят, как шёлковые, и делают вид, что всё понимают. Даже руки тянут сами. Наверное, она им сказала, что поставит двойку, если не будут." "Да ладно, чего там! Один-два урока - это совсем не смертельно", - подумала я.

 Урок начался стандартно. Представившись, я объявила тему урока и стала рассказывать, что к чему. Мне казалось, что всё шло хорошо. Я видела умные понимающие глаза ребят. Их понимание доказывали и ответы на мои вопросы по ходу объяснения. За второй партой сидел Моцарт. Он ответил на несколько вопросов - учительница была абсолютно права - этот мальчик не отстанет по математике. Он, видимо, из тех звёзд, которые сияют одинаково ярко на всех сценах.  Но и другие ребята и девочки демонстрировали неравнодушие к предмету. Я дошла до конца объяснения, и здесь учительницу, сидевшую за последней партой, ктo-то позвал в коридор, она вышла. "А я не поняла", - вдруг раздался голос с третьей парты. На меня смотрела совсем неприметная девочка в очень короткой юбочке школьной формы. "В каком месте ты потеряла нить? - спросила я. - Вот здесь понятно?" Все три крыла доски были исписаны объяснениями, и времени бы не хватило начинать всё сначала. "Всё таки мне ещё многому предстоит научиться, ведь я её упустила, хоть и старалась сканировать класс на понимание и не заметила неуверенных взглядов", - подумала я. "А я НИЧЕГО не поняла", - повторила девочка, сделав ударение на "ничего". Я как-то не ожидала такого поворота, ведь и я уже очень хорошо поняла то, что объясняла. В классе раздались смешки. Девочка с вызовом смотрела на меня. Спокойствие, только спокойствие.

- Давайте попробуем решить задачу, это может прояснить ситуацию. - сказала я. - Иди к доске.

- Не пойду. 

- Можно я? - Моцарт вышел к доске, и мы решили задачу вместе.

А девочка, видимо, войдя во вкус, ещё раз повторила уже с ненавистью: "Не понимаю".  "Кто ещё не понимает?" - спросила я. Класс молчал. Наверное, все поняли или притихли, чтобы посмотреть что будет дальше. "Не волнуйся, - обратилась я к девочке с третьей парты, - мы можем остаться после уроков, и я снова тебе всё объясню. Я уверена - ты поймёшь, это очень интересная тема". "Да, волноваться совсем не надо", - сказал с улыбкой Моцарт. Все засмеялись, а девочка вскочила и выбежала из класса, столкнувшись в дверях с учительницей. "Что случилось?" - спросила та. "Как всегда", - ответил ей кто-то из учеников. "Понятно. Ты здесь не виновата," - обратилась она  ко мне тихо, видимо, прочитав на моём лице всё, что я сейчас чувствовала. А после урока пояснила: "Марина неравнодушна к Моцарту, а мальчик не обращает на неё внимания". 

В актовом зале практикантам, то есть нам, выделили очень удобные места, с которых хорошо было видно всю сцену. Зал  забит до отказа, а по бокам стояли родители, которым не хватило места. Свет притушен, в канделябрах на сцене и в зале горели свечи (на самом деле это были крошечные лампочки). Маленький Моцарт, первоклашка в напудренном паричке, исполнял пьески Моцарта-папы, а тот ставил его в пример его старшей сестре, которая не была настолько талантлива. Входит человек и сообщает отцу, что его ребёнок - гений.
Сцена вторая. Взрослый Моцарт сидит за инструментом. Экзальтированная певица с пышной причёской в голубом бальном платье (всю жизнь мечтала о таком!) никак не может правильно спеть свою партию, чем ужасно огорчает Моцарта.
Сцена предпоследняя. Входит Сальери и произносит свою речь, полную ненависти и противоречий. И... всё произошло. Это было так трагично. Появляются ангелы в белых нарядах со свечами. Звучит "Реквием". Откуда-то из глубины сцены появляются Моцарт с Моцартом-первоклашкой, у каждого в руках по свече. Моцарт спрыгивает со сцены, очень трогательно снимает с неё первоклашку и между рядами, держась за руки,  они медленно уходят из зала. "Выпускной спектакль у них всегда самый лучший", - сказала мне шёпотом одна из подруг, наслышанная об этой школе. Я медленно возвращалась к реальности. На дополнительный урок Марина не пришла. А моя педпрактика подошла к концу.
Где сейчас Моцарт я понятия не имею. Какую алгебру поверил он гармонией? И девочка, которую невольно довела до слёз, проморгав страдания нежного создания, усугубив всё моей ужасной математикой, ведь ей было абсолютно не до неё! Надеюсь, даже почти уверена, что у них всё хорошо. И Марина (в этом я уже не уверена) полюбила математику или хотя бы разлюбила Моцарта.
Да, непросто преподавать математику в старших классах, ох как непросто.