Кривобокий троллейбус маршрута «Б» тяжело, со скрипом, будто преодолевая сильное сопротивление, закрыл двери и покатился по проспекту Маркса к набережной. Мимо серых окон поплыли цветущие каштаны, длинный металлический  забор вдоль сквера и свежие первомайские клумбы. Из водительской кабины потянуло табачным дымом.

- От же ж… кУрить, - констатировала худая старуха в темно-зеленой вязаной кофте и подобрала крепче сумку на коленях.

- Чтоб ему, - согласилась вторая, полная, в синей.

Они сидели рядком напротив меня, плечом к плечу,  и смотрели точно мне на переносицу. Обе.

- Мой тоже курил, - сказала в зеленой, - пока сам не скурился, курва.

- А мой пил, тудыть его, - глядя на меня сказала та, что в синей.

- Помер? – уточнила в зеленой.

- Не, пьет, чтоб его, - ответила в синей.

Я подтянула край кримпленовой юбки к коленкам. Под пристальными взглядами старух я чувствовала себя голой и неправильной.

Мне было почти 17 лет, стоял теплый май, и солнечные зайчики танцевали на коричневых дерматиновых сидениях видавшего виды троллейбуса Б, который медленно, но верно вез меня к важному моменту – выбору жизненного пути.

Тогда я еще не знала, что всего через две с половиной недели случится невозможное – у меня выйдет первая публикация. Первая печатная работа! Первое признание! Чувства мои на тот момент сможет понять только тот, кто знает, что это такое - видеть свое слово печатным впервые. Городская вечерка, рубрика «Проба пера», украшенная витиеватым изображением пушкинской головы авторства самого поэта. Я буду держать номер в руках и не верить своим глазам. Название рассказа уже не помню, текст - практически без редактуры, объем - знаков 800. Счастья - полные штаны. Равноценного ощущения в жизни с тех пор не было, как не было мне повторно ни разу шестнадцати с половиной лет.

Этому удивительному событию предшествовала серьезная внутренняя борьба. К тому времени я уже лет восемь как писала большие исторические романы. В столе хранились также три повести и несколько пьес, все сплошь шедевры, ожидающие мировой славы. Обнародовать нетленное не решалась. Жуткая стеснительность и безумный клубок из комплексов и страхов, держали самооценку почти в полном параличе.

Однако время пришло, и хранить в себе то, что рвалось наружу не осталось никакой возможности. Проштудировав телефонный справочник, я сверилась с картой и выяснила, где находятся редакции днепропетровских газет (вся партийная, а другой еще не было, пресса, сидела, разумеется, на улице Правды). Я долго собиралась. Я мучилась. Аккуратным каллиграфическим почерком переписала в линейную тетрадь рассказ и два стиха. Почему-то я думала, что без стихов – никак. Один стих был очень актуальным - посвящен какому-то мировому сборищу молодежи, уж не помню, что там было в 85 году, но хорошо помню строчку из своего поэтического: «Сей форум молодых сынов свободы…» Несколько раз я отправлялась в путь и сходила с половины дистанции (те две старухи своими пристальными взглядами не дали тогда дойти до финиша). И все же я сделала это. Однажды я вошла в здание партийной прессы. Вахтерша, взглянув на мои, тощие до неприличия, коленки, сказала:

- Печататься? Это тебе на седьмой этаж надо.

И пропустила. На седьмом располагалась вечерка, первая дверь налево - отдела "Литературы". За козырным столом, что у окна – зав отделом, местный поэт. Игорь Петрович. Тяжела судьба поэта из глубинки. Про свою судьбу, он, судя по глазам, уже все понял, поэтому был скептически настроен к отрокам и отрокиням нежным, обуреваемым смутными желаньями.

Он взял в руки мою тетрадку в линейку. Вздохнул глубоко и тяжко, вынул из ящика стола стандартный лист А4.

- Вот, - сказал, - когда будешь ходить по редакциям, всегда пиши только на такой бумаге. Да, чуть не забыл, и обязательно только с одной стороны.

Потом углубился в чтение. Я решила умереть сразу, на месте. Из ступора меня вывел голос поэта областного масштаба.

- Что сеять-то? – спросил он, прочитав первое четверостишье.

Я не сразу поняла, что речь шла о бессмертном стихе про молодежный форум свободных сынов. О судьбе дочерей, я почему-то умолчала. Игоря Петровича смутило слово «сей», в моем варианте являющееся синонимом слову «этот». «Боже мой, он ничего не понял… Он меня не понял… Разумеется, умереть на месте. Прямо тут, у него в отделе. Развалиться на полу с разрывом сердца, щелкнув костлявыми коленками.» Я ждала… Но разрыв не наступал. За окном все также резвился май и плясали солнечные зайчики.

- Ладно, пусть полежит. Я посмотрю, – вздохнул он снова глубоко и тяжко, и отправил мою линейную тетрадку в большую вечную стопку бумаг.

Такие стопки есть на столе у каждого, кто имеет дело со словоблудным производством. Стопки растут, жирнеют, покрываются толстым слоем пыли. Оттуда пахнет мертвечиной. Это – никогда не печатают. Я знаю, у меня на столе тоже была такая стопка. Потом, через много лет. Щупленькая правда, не такая как у Игоря Петровича, но была.

Однако чудеса случаются, звезды сходятся в странные фигуры, а на горе, видимо, вопреки народному мнению, иногда свистит рак. В самом конце мая 1986 года мой маленький, можно сказать тщедушный, рассказ был опубликован в газете «Днепр вечерний». Уж по какой нужде это случилось  – не знаю, но счастлива я была сильно, до слез, как можно быть счастливой только в семнадцать лет.