У них не было свадебных фотографий. Поженились за месяц до рождения моей старшей сестры Ларисы. Произошло это в Винницкой области, куда мои родители уехали работать после окончания мед. училища. Мама – акушеркой, отец – фельдшером. 

Уехали – мягко сказано. Папа говорил – сбежали. Родители мамы, особенно моя бабуля были против этого брака, потому что «он из села, да и люди говорят, что из семьи когутов» ( когуты – мрачные, нехорошие люди, прим. Переводчик с суржика ). Дед Бредун был против, чтобы сын женился так рано, в 19 лет. По мнению деда, мужчина должен вступать в брак не раньше тридцати лет, и только посоветовавшись с отцом. 

В селе Ворвуленци Винницкой области мои родители снимали маленькую комнатку у дородной чернобровой западенкы бабы Степы. Западенцами называли на Восточной Украине жителей Западной. Степа – Степанида, значит.

У меня сохранились ее фотография, очень колоритная. За столом, покрытым белой наглаженной скатертью с богатым ручным шитьем по краям, сидит большая гладко причесанная женщина, круглолицая и важная. Стол стоит у окна, на окне занавески с такой же вышивкой, а слева – высокая кровать, убранная длинным до пола покрывалом, с пирамидой пуховых подушек до потолка. В углу – большая икона за рушниками и лампадкой. Руки женщины сложены под мощной грудью, выражение лица – непроницаемость и достоинство. Баба Степа.

В западной родители прожили лет шесть. Они были единственными медработниками на всю округу. Мама принимала роды, папа лечил от всех болезней. Было им чуть за двадцать лет...

Потом родители переехали в Днепропетровск, куда к тому времени переехали и мамины родители, давно примирившиеся с браком дочери. Отец поступил в мед. институт, вечерами подрабатывал в глазном отделении областной больницы, его даже звали туда работать насовсем. Но отказался, специализироваться решил в психиатрии.

Они закончили институты в один год. Отец – медицинский, с отличием, мама – химико-технологический, с синим дипломом. 

Я родилась в октябре 1969, когда отец работал в стационаре психиатрической больницы Игрень – аналоге московской Кащенко. Родилась я днем, отцу позвонили в половину третьего, когда он был на работе. Он любил это вспоминать. Аленой меня назвал он. В паспорте записали – Олена Олександривна, а по-русски перевели – Елена Александровна, так я стала Леной в миру, и Аленой – дома. 

Когда мне не было и года, отцу предложили должность главврача поселковой больницы, недалеко от Днепропетровска. Он согласился. Было ему тогда 30 лет, и был он, как и вообще всю свою жизнь, человеком бескомпромиссным и крайне эмоционально несдержанным, а значит, администратором никаким. 
А специалистом был прекрасным. 
К нему на прием везли эпилептиков со всей области, да и не только. Записывались, приезжали так, просили. Он купировал припадки у больных, от которых отказывались другие врачи. Он владел гипнозом, и однажды это произвело огромное впечатление на мою двенадцатилетнюю сестру – человек сидел, сидел и вдруг – уснул! И его заставил уснуть папа! Чудо, да и только. 

Благодарные пациенты и их родственники везли деньги и подарки. Деньги отец брал редко, только если видел, что материальная благодарность необременительна для благодарствующих. По крайней мере, так он всегда говорил. От коньяка же не отказывался. 
Именно тогда отец начал выпивать. Он никогда не был алкоголиком, алкоголизму, как болезни, присущи определенные клинические признаки, в частности, запойный характер. 
- Я не алкоголик, - говорил он уже лет в пятьдесят, - я бытовой пьяница. Что ты ухмыляешься? Я тебе сейчас объясню разницу, как врач. Алкоголиков я лечу каждый день.

Пусть и так, но алкоголь провоцировал самые дурные качества характера (а разве бывает иначе?). Отец был типичный холерик, взрывной как вулкан («ну я, конечно, дал свечу!») и категоричный до слепоты («если я ушел в пике, мне трудно из него выйти»). Он жалел о сказанном потом, но в момент спора останавливаться не умел. 
В бытность его главврачом кастрюли, как последний аргумент в споре, летали в забор часто, и ощущение "куда бы спрятаться, чтобы переждать скандл" появилось у меня еще тогда.

Единственным человеком, который мог отца успокоить и понять, и который знал, как можно убедить его сделать то, что, казалось бы, он никогда не сделает, и с чем никогда не согласится, была мама.

Главврачом отец проработал лет пять, потом случился конфликт с районным отделом здравоохранения, и отца сняли. Этого, следовало ожидать. В районной газете появилась статья «Склока», которую отец хранил на всю жизнь и как-то дал мне почитать, возмущаясь, что факты перевраны.

Так или иначе, мы вернулись в Днепропетровск. Я пошла в первый класс, моя сестра в десятый. Родители работали в больнице скорой помощи, мама инженером по технике безопасности, папа  - врачем. Выездная психиатрическая бригада, единственная на полуторамиллионный город. Все возможные надбавки к зарплате - за психиатрию, за ночные дежурства, за "колеса". В сезон отпусков отец работал сутки через сутки и зарабатывал до 300 рублей в месяц.
Они купили большой участок, экскаватором снесли глиняную мазанку и стали строить дом. Большой дом, в два этажа, с огромными окнами, с «бункером»- библиотекой, и с серой лепниной - гроздьями винограда на фронтонах.

А потом заболел средний брат. Молодой мужчина, 38 лет, отец двоих детей – восьмилетней девочки и трехлетнего сына Богдана, единственного продолжателя фамилии.
Заболел тяжело и неожиданно. Приговор – рак. Неоперабельный. Умер через три месяца после того, как узнал диагноз.
Отец поехал его хоронить в другой город, в Белгородскую область.
Вернулся в Днепропетровск через несколько дней.
Вошел в дом, снял ботинки. Страшно хотелось спать, и вообще - забыться.
- Саша, не разувайся, - сказал дед, - надо ж Аллу забирать.
Речь шла о моей маме.
- Куда забирать, - не понял отец, - она же в больнице.
- Так она ж умерла, я и телеграмму дал, - спокойно объяснил дед. – Надо ж забирать, хоронить.
Телеграмму ту отцу не показали, просто настояли, чтоб скорее ехал обратно.
И вот тогда отец запил. Нет, это не был классический алкогольный запой, из которого человек не может выйти самостоятельно, просто он пил каждый день. До сорокадневных поминок.
Меня десятилетнюю чуть не забрала к себе жить мамина двоюродная сестра.
Отец опомнился, в последний момент не отдал.
Я не знаю, как он все это пережил. 
Ему было тогда 42 года.

 

А еще через два, случилось вот что.
Помню, я пришла из школы раньше, прогуляла, как водится, физкультуру. Пришла домой, дверь заперта, я обошла дом и заглянула в окно подвала, который «бункер-библиотека». И увидела там спящего на диване отца, а рядом с ним – незнакомую женщину. 
На самом деле, отец меня тоже увидел, но, как потом говорил, побоялся это показать. То есть он приоткрыл глаза, увидел меня и, закрыв глаза снова, и замер от ужаса. Женщину ту вывел через верхнюю дверь, а сам затаился и стал старшую дочь. Потом признался, что ужасно боялся со мной говорить, совершенно не понимал, как себя вести и ждал Ларису как спасения. Ларисе было тогда 22, мне – 12. 
А, надо сказать, что я поняла все очень по-взрослому, очень спокойно и правильно, и не собиралась вовсе устраивать истерик, я просто тоже не знала – как себя вести и что говорить. 

С той женщиной мы познакомились позже. Тетя Зина. Внешне чем-то чуть-чуть похожа на мою маму, но не по характеру. Слишком шумная и говорливая, мама была гораздо спокойнее и мудрее. 
Тетя Зина приходила в гости не долго и мачехой мне не стала.

А вот Аня – стала.  Милая добрая Аня, улыбчивая и искренняя. Она была всего на несколько лет старше мой сестры Ларисы. Я ее любила. Но, увы, их брак, а отец официально женился на Ане, оказался недолгим.
Вынести харакрет отца было непросто. 
При том, что он был очень добрым человеком, способным сильно любить, очень умным и начитанным, замечательным собеседником, умеющим просто и образно объяснить очень сложные понятия и идеи, но были периоды, когда он был просто невыносим. 

Сценарий был почти всегда один и тот же.
Водка и скандал. Причину – найти раз плюнуть. Продолжительность – один вечер, переходящий в ночь. Годы ночных дежурств на скорой помощи – это чудовищно крепкий чай и способность не спать до пяти утра. Дверь – ногой, чашку об пол, Высоцкий "Эх, дожить не успел, так хотя бы допеть..." - на всю громкость, и - «вон из дома!».
И мы уходили.
И Аня, и Лариса, и я. На кого бог сегодня пошлет. Аня брала в охапку свою пятилетнюю дочь и шла к соседке слева. 
Лариса, было как-то, уходила уже беременная в ночь, к бабушке. Я однажды ночевала у соседей, которые справа, на чердаке. Был у них такой открытый чердак на сарае, на лестницу можно было залезть с нашего забора.
А однажды я все-таки ушла совсем. Вернее, надолго. В очередной скандал, вдруг поняла, что все. Ушла к бабушке и прожила у нее последние школьные годы, девятый и десятый класс.

Ужас? Кошмар? Конечно. 
Но странное дело... По прошествию лет... Нет у меня обиды, которая должна была бы быть. Нет - и все, ну что пожелать. Я много думала об этом, я не лукавлю. 

 

«Саша, ты такой полярный» - говорила об отце мама.
Насколько он мог быть невыносимым, настолько он мог быть и замечательным. Когда случались серьезные ситуации, делал все, что мог, без вопросов и условий. 
Аня бы не ушла, если бы он, в конце концов, все же не решил с ней расстаться. 
Когда Лариса родила ребенка, именно он, дедушка, а не свекровь, которая бабушка, поехал с Ларисой и с двухмесячной Наташкой в Донецк на сессию. «Лариса должна закончить институт!»
Он не пил несколько месяцев вообще. Он сидел с ребенком, пока Лариса была на лекциях и семинарах, стирал пеленки, танцевал с плачущей внучкой по съемной квартире, когда у малышки начались колики, он готовил ужин, и носил ребенка к институтскому корпусу, где сдавала экзамены сестра – кормить. Это был его выбор, он настоял, чтоб сестра не брала академку, он сказал – мы справимся.

Будучи человеком очень настырным, не упускавшим в пылу скандалов возможности напомнить о просчетах и неудачах, не раз бросавшим мне «Та ты ж дурочка! Ты помнишь, как ты...» - и далее перечень всех моих глупостей, он, когда случилась действительно серьезная стрессовая ситуация... Он бросил все, приехал и помог. Не просто помог, он взял на себя очень тяжелый груз решения, который был не под силу моей глупой девятнадцатилетней голове и неокрепшей психике. Взял и потом никогда, ни разу, ни намеком, ни полутоном в разговоре не напомнил, не спросил. Это было так не похоже на него. Хотя... Напротив. В этом он был весь. Такой полярный.

Мачеха Алла Кузьминична появилась а нашей жизни, перед тем, как я уехала учиться в Москву.
Добрейшей души человек. Они прожили вместе 17 лет.
Отцу везло на женщин.
Я очень благодарна ей, что она была с ним, особенно последние годы, когда он болел.

«Я не буду никому обузой!» - любил повторять в пылу скандалов отец, когда ему говорили, что жизнь – сложная штука, и он еще будет старым, и придется обратиться за помощью к другим. 
«Я не буду обузой, потому что я знаю, что надо выпить, чтоб все это закончилось. Бутылка водки и тизерцин!».

За несколько дней до смерти он попросил соседа купить ему какие-то лекарства и водки. Алкоголь сосед принес, а лекарство ему без рецепта не дали.
Не знаю, о чем просил отец, и что было бы, если бы аптекарша оказалась посговорчивей. Но кто-то там наверху сделал так, чтобы отец не принял грех на душу. Наверное, потому, что жизнью своей, пусть сложной, не вписывающейся в рамки общепринятых суждений, он такого греха не заслужил.

Если так можно сказать, если грехи тоже нужно заслужить...