Левко Семенович каждый день покупал в маленьком гастрономе на улице Высоковольтной 200 грамм  розовой вареной колбасы. Брал всегда ту, что подешевле, толстую, с крупными шариками плотного жира. Продавщица, похожая на фрейлину времен Марии-Антуанетты с пирамидой лакированных с легким чернильным отливом волос, плавно переходящую в накрахмаленный кокошник,  оставляла деду этой колбасы под прилавком. Знала – старик обязательно придет ближе к обеду, как ходит уже больше десяти лет, а колбаса может закончиться уже в одиннадцать.

Левко Семенович здоровался, кивал, чуть дрожащими руками отсчитывал деньги, посадив предварительно на нос старенькие очки в полупрозрачной оправе, и, уронив сверточек с колбасой в авоську, еще несколько минут изучал нехитрый ассортимент продуктового магазинчика середины восьмидесятых. Потом брал еще хлеба, крупы или сахара, и суховатое пирожное «Заварное», с дырочкой в боку, сквозь которую видна была скромная ложка желтоватого крема в полом пузе.

Пирожное предназначалось младшей внучке, колбаса – старому подслеповатому псу Цуне.

Дома Левко Семеновым выставлял крупу и хлеб на столик-тумбу на веранде, пирожное уносил в дом и, развернув, завлекательно оставлял в центре большого обеденного стола, а колбасу резал ровными маленькими кубиками и высыпал Цуне в уличную плошку. Пес медленно вылезал из будки, устало вилял хвостом и бодренько облизывался – единственное действо, которое в старости он производил с очевидным удовольствием и азартом. Если квадратики казались Цуне слишком большими, он не ел, и прятался обратно в маленькую старую конуру под рубероидной крышей. Но обычно Левко Семенович с размером угадывал, и пес, внимательно обнюхав колбасу, вначале примерялся старыми зубами, а потом ел – виновато поглядывая на хозяина.

Этот поход в магазин за колбасой и пирожным «Заварное» был обязательным ежедневным ритуалом моего деда по маминой линии - Левка Семеновича. Появление пирожного дед всегда, годами комментировал одинаково:

- Вот, накынули (вручили насильно, заставили взять – прим. переводчика )… В магазине. Я не хотел. А воны накынули…

Под неопределенным «воны», видимо подразумевалась бессменная продавщица продуктового отдела. В ближайшем магазине, в который ходил дед, отдела было два – продуктовый и алкогольный.

Я очень хорошо помню это пирожное, помню его запах и вкус, и то, как менялось мое отношение к гостинцу. Сначала «Заварное»  было сладким сюрпризом, потом ожидаемым авансовым поощрением, а еще позже, когда мне было уже лет 18 -  поднадоевшим обязательным десертом, который надлежало съесть, чтоб не обидеть деда.

Левко Семеновыч родился он в Полтавской области в семье кулаков, небогатых, но работящих, и как водится, раскулаченных впоследствии.

Про своих прабабку и прадеда я почти ничего не знаю. Помнится только, что говорили, будто прадед был грамотный, и в семье была еще старшая дочь, которая умерла молодой. Был мой дед из близнецов. Родился он вторым, весил мало и выглядел плохо – не жилец, одним словом.

Время было голодное, молока у прабабушки почти не было и она кормила старшего ребенка, а младший тихо скулил на печке, довольствуясь разжеванным хлебным мякишем в тряпочке, который давала ему даже не мать, а бабка, то есть моя прапрабабушка. Через неделю крепкий ребенок умер, и прабабка спешно начала кормить своей скудной грудью второго – хилого и слабого, который благодаря хлебу и жалости выжил, хотя и выглядел по-прежнему неважно и надежд на жизненные силы свои не внушал.

Забегая вперед скажу, что дожил он почти до 85 лет.

Я не знаю, как прошло его детство. Ничего не знаю о юности. Доподлинно известно только, что в подростковом возрасте ему телегой переехали обе ноги. Как и почему это случилось – не знаю, но были переломы, были осложнения, и на всю жизнь дед получил белый билет и больные ноги.

Он закончил техникум в Полтаве, что-то по финансовой линии, и был умным и сообразительным, отчего быстро продвигался по службе. А служил всегда выгодно – то на продовольственном складе, то заведовал магазином, а то и директорствовал в маленьком ресторанчике. После войны, уже во времена застоя, даже работал в горсовете и был в районном центре Карловка уважаемым человеком.

В первый раз он женился совсем молодым на статной красавице. У них было двое детей, дочь и сын. Семья жила в большом хорошем доме. Сердце красавицы склонно к измене, и однажды жена от деда ушла, оставив ему обоих детей. Говорят, гуляла, и выпить любила. А может врут люди, и просто не сложилось. И тогда в дедовой жизни появилась Шура – моя будущая бабушка. Ей было 26 лет, она носила туфли-лодочки по-городскому и белые носочки с кружавчиками. Возраст у бабушки Шуры был критический – время выходить замуж. Свадьбы не играли, просто Шура переехала к нему, и вскоре после этого события расписались. Через год, а то и меньше родилась моя мама.

Быть мачехой – большое искусство. Моя бабушка отличалась терпением, но не терпимостью. При первой возможности старшая дочь деда вышла замуж и ушла из дому. А сын деда воровал деньги из Шуриной сумки, однажды был пойман с поличным, сбежал из дома и вернулся уже обогащенный более серьезным криминальным опытом. Едва достигнув «посадного» возраста, угодил в тюрьму; как и ожидалось – за мелкую кражу.

Я не помню, как его звали. Иногда он приезжал, грузный пьющий человек. Бабуля говорила, что он даже лечился от алкоголизма. Впрочем, без особого успеха. С ним приезжал младший сын –  подросток. Мальчик много ел, был неаккуратен за столом, разговаривал громко, но как-то глухо, как в трубу. И всегда ругался, когда его отец доставал бутылку с водкой. Так велела мать – не позволять отцу пить. И он следил. Бабуля говорила, что старший сын у них нормальный, а этот – такой вот, последствия образа жизни родителя. «Обыкновенное слабоумие» - констатировал мой отец, взглянув на дальнего родственника.

Моя бабушка очень не любила этих гостей, и даже не позвала их на похороны деда...

***

Дед Левко не воевал, вернее не был на передовой. У него был белый билет из-за той юношеской травмы ног и серьезных проблем со зрением. Перед тем, как в Карловку пришли немцы, советская армия забрала деда в тыл, рыть окопы и охранять пленных, чем он и внес свой вклад в победу.

Дед пил. Не запойно, но много. И всегда курил сигареты «Беломор». Я помню его, сидящего во дворе под вишней, в застиранной фланелевой рубахе, стряхивающего пепел с беломорины в тусклую зеленую пепельницу.

Когда бабушка с дедом вышли на пенсию, они переехали в Днепропетровск, - чтоб быть поближе к дочери. Продали дом в Карловке и купили совсем небольшой – в Днепропетровске, на улице Танкистов. Дед пошел работать – дежурить вахтером в проектном институте. Работа была непыльная, дед сидел за обшарпанным столом в стеклянной будке и читал. Читал он всегда и все, что попадалось под руки – газеты, журналы, книги про войну и книги про освоение целины. В те времена он еще пил. Помню, товарищи принесли его, когда стемнело, и положили перед калиткой на бабулину клумбу с чернобрывцами и нагодками. Бабуля ворчала. Она никогда не ругалась, но достать могла любого, до печенок, до самого нутра. Деда она пилила. Медленно и упорно, видимо пилила его так всю жизнь. Дед всегда молчал. По крайней мере, сколько я его помню – молчал. Что было, когда они были молодыми, - не знаю. Но эмоциональный стихийный скандал в их паре представить не могу.

С моей точки зрения, отношения с дочерью - моей мамой, у деда были странные, нелогичные. Моя мама была очень приветливым, добрым человеком, а с дедом не разговаривала. Только здоровалась, когда приходила. Поздоровается, отвернется и уйдет, поджав губы, к бабушке в комнату. Я спрашивала у бабули потом – почему так было.

- Пил он много, - отвечала бабушка Шура.

Странно… А кто тогда не пил? Почему же мама не разговаривала с дедом годами, может быть десятилетиями? Возможно, мне что-то не рассказали, а может быть, от мамы унаследовала я черту характера, когда терпишь, терпишь… Долго терпишь и прощаешь, а потом… вдруг что-то ломается, в один миг, и ты понимаешь, что по-старому быть уже не может, что это просто невозможно и уже не зависит от тебя. Что новая точка отсчета отношений и чувств, и вернуть к старому – не в твоей власти.

Помню трясущуюся спину деда у маминого гроба. Он плакал. По-настоящему, горько и беззвучно. Голова ушла в плечи, руки прижаты к груди, только спина в черном старом пиджаке мелко дрожит….

Я часто жила у бабули с дедом. Жила неделями, месяцами. Особенно когда строили дом, и потом, когда умерла мама.

Дедова комната была маленькая, проходная. Аскетическая обстановка – железная пружинистая кровать с высокой подушкой, стол – в идеальном порядке, настольная лампа под железной шапкой полукруглого плафона, почти антикварное радио – коричневый соквояжик с обтянутыми клетчатой тканью динамиками. На краю стола ровной стопочкой книги, у лампы – аккуратно сложены бумаги с записями – что купить, что сделать. До самой смерти у деда был ровный каллиграфический почерк, писал он без ошибок, и предложения строил грамотно и ровно, немного страдая, впрочем, канцеляризмами.

Когда деду было восемьдесят два года у него  обнаружили рак. Ему сделали операцию. Дед больше не мог самостоятельно мочиться – из живота теперь торчала длинная трубка, как в капельнице, второй конец которой был привязан в пластиковую бутылочку. По стенкам прозрачной трубки по капелькам стекала моча. Да, так тогда делали такие операции - другое время, другое место... Долго, несколько лет дед ходил с этой трубкой, опираясь на деревянную палку, а бутылочка постукивала о нее в такт шагам. Он все еще читал, но уже очень медленно, и, похоже, не совсем понимая смысл прочитанного. Мог читать одну книгу, путая страницы, каждый день, начиная с одного и того же места. Смотрел телевизор, а когда заканчивалась программа и гудела в экране серая графическая рамка, продолжал смотреть и ее.

За полгода до смерти дед слег. Бабушка ухаживала за ним. Кормила с ложечки, каждый день стирала дурно пахнущее белье. У нее было очень развито чувство долга.

В 1985 году дед умер, тихо и спокойно, в своей кровати. На рассвете. Похоронен как и все мои - на Сурско-Литовском кладбище в Днепропетровске.