Когда мои ровесники говорят – «во время войны...», или «это было еще до войны...», или «сразу после войны...», то даже не уточняют – какой. Всем понятно, что речь идет о Великой Отечественной, той, на которой воевали деды.

А вот мой сын, который следующее поколение, уже переспрашивает: « Мама, это про первую мировую или вторую»?  Для него Отечественная война уже история, как и первая мировая, хотя прародители его ту первую тоже помнили прекрасно. И я считаю, это очень хорошо, что война из трагедии семейной превращается в общую историю. И хорошо, что дети их уже путают, что крылатые военные фразы им ни о чем не говорят, и что имена не связывают с событиями. Пепел Клааса должен обрести мир и покой, на то ему и дано время.
Для меня же лично, война это, прежде всего, дед Иван, папин отец, исправно отвоевавший около трех лет, пока не накрыло его взрывам под Будапештом. И еще - бабушка Шура, мамина мама, которая пережила оккупацию.

Было бабе Шуре тогда меньше лет, чем мне сейчас . Мужа ее, моего второго деда, Левка отправили рыть окопы (у нег был белый билет) и когда немцы вошли в городок Карловку Полтавской области, у бабы Шуры на руках были дочка Алла четырех лет (моя будущая мама) и трехлетная племянница Света, дочка младшей сестры, погибшей во время бомбежки санитарного поезда. А еще две девочки-подростка, чужие совсем. «Войной прибились», - говорила бабуля, так словно девочки эти были как листочки на воде, которых течением прибило к берегу. Одна из них, Дуня жила с бабушкой долго, кажется, даже уже после войны.
Как выжила бабуля с детьми, как всех их уберегла и сохранила – это для меня загадка. Женская война, которая без атаки, без блиндажей, без «ни пяди назад» и без медалей, само собой, может быть, не менее жестока, страшна и не менее героическая. В ней нет места бескомпромиссности, потому что идея-то проста – сохранить детей, и самой выжить, ибо без тебя дети, скорее всего, погибнут. И я совсем не уверенна, что это намного легче открытого боя.
***

 9 мая дед Иван всегда надевал медали. Все. Их у него было очень много. Надевал белую летнюю шляпу «в дырочку» и шел в гости. Приходил к сыновьям по очереди (сначала к дяде Коле, потому что он жил ближе, потом к моему отцу), заходил и к сватье – к бабушке Шуре. Дед был очень крут, признавал только мнение собственное, имел его относительно всего, даже того, в чем не разбирался вовсе, сомнений и колебаний не знал. Он никогда бы не спросил: «Во сколько ты придешь», к примеру. Он всегда бы сказал: «Так, ну ты будешь в три». Или в два, не важно, но для него жизнь состояла не из вопросов, это уж точно.
Так вот, посетив детей и внуков, дед Иван заходил к сватье.
Бабуля обычно видела гостей в окно, ее кровать нарочно стояла так, чтобы хорошо было видно калитку.
- О, дед Бредун йдэ, - говорила она, когда сват пытался снять с калитки заедающий крючок, - медалямы брязчить.
В этом «медалямы брязчить» не было ничего о войне, просто отношения бабушки Шуры и деда Ивана были не очень хорошие. Еще с тех времен, когда их дети, а мои будущие родители, решили пожениться. Обе родственные стороны восприняли новость одинаково – «жениться рано, да и вообще – он (она) тебе не пара».

Это были "дела давно минувших дней", с тех пор и внуки (мы с сестрой) выросли, и правнуки родились, и годы прошли, как мама моя умерла, и отец второй раз женился, а дед традиции не менял. Каждый год 9 мая он ходил к сватье. Он важно, с достроинством заходил во двор, садился на лавку под сливой, и снимал белую шляпу «в дырочку». Потом клал ее на колени, медленно разглаживал на изрезанном морщинами лбу, жидкие серые волосы, и говорил со значение:
- С праздником вас, сваха.
Бабуля кивала, говорила «та и Вас, свату, тоже», и садилась на широкую низенькую табуретку на солнышке.
Они разговаривали. Не о войне, нет. О делах, о жизни, о детях и внуках.
Но этот майский дедов приход в гости всегда был привязан к празднику Победы. Одна война, две ее стороны. Два человека, каждый переживший ее по-своему, - как было дано, может предначертано, а может случайно.

Дед воевал на передовой. Призвали его, видимо, в 1941, до оккупации, а вернулся уже в 1944, после серьезного ранения в Венгрии, если не ошибаюсь.
Выходит, воевал дед долго. Раненый пришел «на всю голову», - осколки в черепе, одного глаза нет, второй практически не видит. Говорят, по двору ходил – на детей наступал – слепой почти. Орденов, медалей и разноцветных планочек на пиджаке – целый иконостас, как говорила бабуля.

Постепенно выправился.

Мой дядя, самый младший дедов сын родился уже после войны.

Дед прожил долгую жизнь, когда умер, ему было уже за девяносто.

Его приглашали в школы, на урок мужества. Он, наверное, рассказывал о боях, о героизме, о всем, что знал и помнил. Сейчас мне жаль, что я на тех уроках не была, да и вообще, о войне деда никогда не спрашивала. Как, впрочем, и бабушку. Их давно нет – моих родных, кто помнит ту войну по-настоящему, в лицо. Вот и выходит, что это уже история. И победа та - одна на двоих. И на деда с передовой, и на бабулю из оккупации.