– Я имела с ее героем свой первый секс, и ничего лучшего, чем тот, первый, воображаемый, у меня пока не было.

 

Мисс Венди рассказывает: в ее католической школе Джуди Блум хранили под матрасом, читали в потемках. А утром неудобно было смотреть на сестер-монахинь и вспоминать про пенис по имени Ральф. Как звали в книге хозяина этого пениса, Венди не может вспомнить.

 

От российских женщин американки, может, только тем и отличаются, что они читали Джуди Блум, а мы нет. Это немало.

 

Они хранили, зачитывали до дыр ее книжки со странными названиями: «Бог, ты здесь? Это я, Мэри», «Летние сестры» и еще одну грустную историю про девочку Денни, которая на фоне сколиоза и непонимания увлеклась мастурбацией и мыслями о смерти. Джуди Блум написала истории на все случаи девичьей жизни: про веснушки, про ужасный прыщ – и не на лбу, где возможна челка, а на носу. И про злую и самую красивую девочку в классе, которая так замучила нежную дурнушку-одноклассницу, что та хотела ее отравить, но не знала чем. И про дружбу втроем: три девочки, одна всегда ущемлена, всегда ревниво делит дружбу на три равные части, а, оказывается, дружба, как любовь, делится только на двое и третий всегда лишний. Девочки от этого плачут даже чаще, чем от неудач в любви. Любовь по сравнению с женской дружбой – такая мелочь. Но не всегда. Поэтому Джуди подробно описала и любовь к мужчинам разного возраста - как она начинается и чем заканчивается. Плюс подготовка, возможные варианты героев, реакция родителей баптистов на беременность и так по мелочи разные атрибуты: как скрипит заднее сиденье автомобиля, зачем нам ночная рубашка в розочках плюс пеньюар.

 

Мисс Венди рассказала, что в одной повести, она помнит,был герой-мотоциклист. Он заехал на лужайку перед окном героини, снял штаны и... Вот это была сцена! Мисс Венди давно не девочка, а помнит и говорит, вздыхая, что Джуди Бум стольких сохранила и уберегла Она же все самые греховные мысли собрала, все самые разные и опасные поступки совершила и сказала:«Ничего на самом деле страшного, жить можно!».

 

– А вы как без нее выросли? – это меня мисс Венди спросила.

Задумалась. Рассказала, что ничего у нас такого не было, все сами, обмен опытом, случайные знания. Книги читали, но не те. Хорошая литература, к которой обращались, ничего нам не рассказывала о девочках. Она обычно имеет дело со зрелыми телами, поэтому пропускает существенное за ненадобностью, как будто говорит: «Вы же сами понимаете».

 

Было время, когда не понимали. Лежали на подоконнике,пили коньяк из кружки, курили веник. Коньяка было очень мало, он едва закрывал дно.

Света, хозяйка квартиры, достала красивую бутылку из бара своего отчима, у которого был «такой глаз!»,

что незаметно отлить можно было только двадцать капель. Сама Света, приготовив угощение, села за книгу и начала вслух читать избранные места из романа «Поющие в терновнике».

Когда дошла до точки в любовной сцене, вздыхала: «Так и не поняла, что же было....». Кроме зеркальных створок шкафа и чувства тоски, ничего не было ясно. Просила еще почитать:

– Она этого скотовода, наверное, не любила. Ты долистай до конца, найди, кого она любила по правде, и прочитай.

Света шуршала страницами недолго, потом:

– А, вот нашла!

И зачитала совсем уж красивое и неинтересное. Был там песок, а не говорилось важное, как он героиню по спине скребет, или ничего, терпимо, и вообще их случайные прохожие не увидели случайно... И как героиня потом одевалась, про это тоже ничего. Смеялись над наивностью автора, оставляли книжку, я просила: «Света, нарисуй мне лошадь».

 

Было какое-то повальное увлечение лошадьми, очень земное. Не у всех получалось красиво их рисовать. Света вот умела. Однажды с ней ходили на ипподром, не помню, чья это была идея, но смутное желание завело нас далеко за город, услышали ржание возле самого кладбища, и это нас заставило все забыть и вернуться.

 

Жизнь продолжалась самая разная. Была во дворе сумасшедшая Ира, чья-то дочь. Было ей лет двадцать, выглядела она на пятьдесят, а по мыслям лет 13, такая болезнь. Дружила с маленькими, рассказывала, кто ей какое свидание назначил и как у нее в животе ребенок бьется, и не один, а сразу четверо. Живот и правда имела огромный. Слушали ее с любопытством и ужасом, плели ей венки из одуванчиков, говорили:

– Ирка, ты в них хорошенькая!

Она махала толстой надутой рукой, мол, сама знаю, и быстро-быстро рассказывала невинную похабщину, показывала шею будто бы в засосах. Предлагала:

– Иди, я и тебя так поцелую.

Потом она умерла совсем невинной.

 

Мы остались. Росли, тоже много рассказывали друг другу,редко правду. Лена, похожая на лошадь, требовала:

– Вынесите мне граненый стакан, я вас всех научу целоваться, как меня Игорь научил. В ответ не хотелось молчать, и я рассказывала совсем дикое, в духе сумасшедшей Иры:

– А мне один милиционер сказал «У тебя красивые ноги» и подарил пять рублей.

Неизвестно почему, мы верили друг другу. Много позже меня серьезно спрашивали:

– Как у тебя с тем милиционером сложилось?

И я с трудом вспоминала, что да, было что-то. На самом деле месяца два ходила к нему в отделение узнать, не нашли ли украденный у меня велосипед. Милиционер был так добр, что в день кражи устроил поиск, ездил со мной часа два на милицейском газике, смотрел в окна, не покажется ли где мой «Орел». Еще дал свой платок вытереть сопли и слезы, научил написать заявление о краже. Я регулярно приходила в отделение узнать как идет розыск. А милиционер, татарин с черными усами, ростом с девочку, каждый раз при виде меня вздыхал и спрашивал:

– Думаешь, так легко ласипед найти?

 

Правду же, хотя бы маленькую, о своем держала при себе, так мало там было интересного, почти все некрасиво, темно, низко. Если коротко: ему было лет 15 и усы, а мне – 12. Его потом отправили в колонию «за часы», но наверняка он сделал что-то большее. Я его боялась всего, даже имени и фамилии. Услышав только одно слово «Каменушка», так называлось место, где он жил, начинало тошнить. После мимолетной встречи с «каменушкой» рвало за гаражами. Много бегала в то лето.Так бежит человек, который хочет сделать вид, что он идет и никого не боится. Но сам – раз, два, три – и сбивается на бег. Не всегда помогало, иногда не сразу заметишь, и вот уже рядом рубашка в клеточку и гнусное «Пощупаемся, селедка?», холод в груди и низкая радость, что никто не слышал, что это мне.

 

И в кинотеатре, когда совсем другое на экране, люди огромные и вдруг живые жирные уши, голова и, главное, руки, и все,сразу «конец фильма». Настоящая правда жизни, о которой только я знаю, а все остальные радуются, как дураки, и ничего не замечают. И лучше бы никуда не выходить. Где ты была Джуди Блум?

 

Американки рассказывают, когда читали ее книжки, плакали от узнавания, а еще больше от облегчения, что «это же не одна я такая, у других вон то же самое». И я, как все, а не хуже. Ну точно как Мэри из книжки, которая стояла у зеркала и думала:«Никому я на свете не нужна, а груди у меня, как у козы, причем у самой худшей из коз».

 

Девочки в Америке росли и выросли, мы тоже на месте не стояли, но иногда кажется, такая пропасть между нами. Кажется, они знают больше и детской любовью давно переболели, девичьими мечтами о любви.

Нынче в зрелом возрасте они увлекаются кулинарией, кормят свою семью.

 

А далеко-далеко, в другой жизни мои подружки до сих пор питаются одной любовью. Все еще смутно взрослеют, иногда застенчиво просят «нарисовать лошадь» и ждут, как какие-нибудь девочки, лета.